mitrichu (mitrichu) wrote,
mitrichu
mitrichu

Categories:

Октябрь 93 в литературе.

http://magazines.russ.ru/october/2000/7/chigo.html

"Толя допил водку и от бессилия и безвыходного бешенства швырнул с размаху пустую бутылку в направлении телецентра. Раздался стеклянный звон и длинная автоматная очередь в ответ. Пули застучали о борт перехода, сразу показавшийся слишком низким, до смешного ненадежным укрытием.

— С–с–суки! — процедил Толя сквозь сжатые губы, криво улыбаясь от бешенства. — Я б им зубами горло перервал, если б только до них добраться ! Это ж надо было быть таким дураком, чтобы прийти сюда без ствола! Это ж... — Ему не хватило слов, и он с силой ударил кулаком по кафельной стене.

Когда с другого конца перехода появился казак с автоматом, Коля и Толя кинулись к нему: где достать оружие?

— Идем со мной, — сказал казак с усами и бородкой под Николая Второго. — Получите. Сейчас будем проводить рекогносцировку.

— Мы им дадим проссаться ! — говорили, уходя , Коля и Толя .— Мы их насмерть умоем.


На площади загорелся брошенный грузовик, за ним вспыхнул автобус. Бронетранспортер на большой скорости пронесся мимо телецентра, врезался в автобус, смял его и поехал в обратном направлении, паля наугад во все стороны. Прошло, наверное, совсем немного времени с тех пор, как мы укрылись в переходе, но происходящее кругом — стоны, стрельба, непонятная езда бэтээров взад–вперед по площади — уже стало привычным, само собой разумеющимся, и казалось, что так будет теперь всегда и ничего другого, кроме огня, крови и бессмысленной смерти, больше не будет.

Некрич сидел на корточках, прислонясь спиной к стене возле последнего в ряду раненых, внимательно его разглядывая . Оттого, что мне было тошно, а он был, по крайней мере на вид, совершенно спокоен, ковыряя ногтем в зубах, изредка сплевывая на асфальт, и оттого, что он действительно предвидел развитие событий, предупреждая о нем с начала нашего знакомства, я вдруг проникся наконец Ирининой верой в его способность предчувствовать будущее.

— Некрич, скажи, что будет дальше?

— А–а, теперь ты мне веришь! — Он ухмыльнулся .— Вот то–то... Давно бы так...

— Так что же?

— Дальше? — Он еще раз длинно сплюнул. — Не ссы, прорвемся ...

Стрельба немного притихла, очередей было не слышно, теперь стреляли единичными, и я спросил:

— Может, попробуем отсюда выбраться ?

— Не спеши, рано еще...

Некрич извлек из кармана носовой платок и стал вытирать заляпанное грязью и кровью лицо лежащего рядом раненого. Это был грузный мужчина лет сорока, дышавший, тяжело отдуваясь. Вся левая половина его лица была покрыта темной кровавой коркой. Когда Некрич осторожно прикоснулся к ней, раненый дернулся, пошевелил губами, пытаясь что–то сказать, но не сумел и только выдохнул: “Хана мне... ” Потом он все–таки произнес: “ Жена в Омске... дочь... запиши адрес... ” “ Сейчас, сейчас ”,— сказал Некрич и спросил у меня карандаш. Я обычно ношу с собой что–нибудь пишущее и теперь принялся шарить по карманам, но, пока я искал, переходя от брюк к куртке, от куртки к рубашке, назад к брюкам, надобность в карандаше отпала — раненый потерял сознание. Он был в распахнутом пиджаке и рваной в клочья рубахе, открывавшей полное тело, начавшее содрогаться от предсмертной икоты. С каждым разом умирающий икал все глубже, его грудная клетка ходила ходуном так, будто кто–то запертый в ней бился изо всех сил в ее стенки, пытаясь вырваться наружу. Некрич следил за ним сосредоточенно, как врач, и даже положил ему руку на безволосую грудь в присохших потеках крови, как бы стремясь ее успокоить. Наконец мужчина прекратил икать, открыл рот, словно для того, чтобы вдохнуть побольше воздуха напоследок, и застыл.




Некрич наблюдал за ним еще некоторое время, приблизившись и прищурив один глаз, заглянул другим, увеличившимся, в мертвый черный рот, затем огляделся кругом и, убедившись, что никто в подземном переходе на нас не смотрит, достал у мертвого из внутреннего кармана пиджака паспорт. Перелистав его, убрал к себе за пазуху, а оттуда быстро вынул свой и открыл на странице с фотокарточкой. На снимке был тот Некрич, которого я уже успел забыть, — с усами и бородкой. Наклонившись над мертвым, он прижал паспорт страницей со снимком к кровавой корке на его лице. Отняв, удостоверился, что замазанная фотография сделалась неразличимой, и положил паспорт в пиджак умершего. Поглядел на меня — единственного свидетеля . У меня было чувство, что мои глаза окаменели. Даже если б очень захотел, я не смог бы отвести их.

— Мир его праху, — сказал Некрич. — Теперь можем идти. — И, поднимаясь с коленей, добавил: — Только бы они опубликовали список погибших... Тогда я спасен...

Пять бронетранспортеров пронеслись мимо нашего укрытия, развернулись и выстроились полукругом у входа в телецентр. Стало очевидно, что на стороне защитников явный перевес сил. Нападавшие, рассыпавшись по площади, стреляли все реже, понемногу оттягиваясь в боковую улицу. Из перехода люди выскакивали по одному и, на всякий случай согнувшись, хотя по ним не стреляли, перебегали опасное пространство. Мы с Некричем дождались очередного промежутка тишины и один за другим — сначала он, потом я — миновали простреливаемый участок. Едва мы достигли места, куда пули, по–видимому, не долетали, потому что там, попивая пиво и комментируя происходящее, стояли зрители и болельщики, как пальба вспыхнула с новой силой. “Это из пулемета с крыши бьют, — комментировал окружающим гордый своей осведомленностью долговязый подросток. — А теперь из крупнокалиберного жарят ”. Посреди фразы он вдруг нагнулся, сделал подламывающийся шаг вперед и упал на землю, прижимая руки и колени к животу, как взявший в падении сложный мяч вратарь. Зрители поспешно отошли на несколько десятков метров дальше, подросток остался там, где упал.

Некрич потащил меня по длинной улице, освещенной отсветами пламени от горящего здания телецентра. Ноги не хотели идти, я спотыкался на ровном месте. Пролетевший березовый лист чиркнул меня по щеке. Подул ветер, и воздух наполнился темным листопадом. “ Подожди! ” — Я остановился, прислонился к фонарному столбу и закрыл глаза. Невесомый шелест листьев заполнял паузы между выстрелами. Я вытер ладонью потное лицо и, надавив на веки пальцами, увидел под ними высокие деревья с листвой сияюще–белой, как на негативе, кипящей и осыпающейся на ветру. Густые стаи белых или, может быть, бесцветных, из одного света состоящих листьев парили в пахнущем гарью воздухе, кувыркались, закручивались воронками, садились, как ручные птицы, на плечи. Снежный листопад накрывал все вокруг, ложился на мертвые тела, на кровавые лужи, кружился слепящими вихрями, переполнял слитным шумом слух, рассеивался, не кончался ...

Движение городского транспорта повсюду было прекращено, и нам пришлось идти от Останкина пешком. Сзади доносились звуки то гаснущей, то вновь усиливающейся перестрелки. Изредка выстрелы раздавались с других сторон, с дальних границ осенней ночи, казавшейся из–за них необъятнее и глуше, так что идущий в ней чувствовал себя еще потерянней. Большинство окон было погашено, улицы пустынны, между фонарями и голыми лампочками над входными дверями подъездов лежали провалы космической тьмы. Однажды группа людей в камуфляже показалась в конце улицы, но, не дойдя до нас, свернула в переулок, в другой раз с разносящимся до близких звезд истошным воем мимо пролетели в направлении Останкина несколько пожарных машин. Еще один труп валялся на пожухлом газоне — седой мужчина с серым лицом, в одних носках. Пробегавшая мимо бесцветная в свете фонаря собака облаяла его. “ Труп ” приоткрыл глаз, показал ей кулак и выругался нетрезво и с оттенком ласковости.

Большинство ларьков было закрыто, но некоторые продолжали работать, их витрины мерцали среди тьмы ядовитыми красками дешевых ликеров. Возле одного из таких ларьков жались друг к другу двое, и, когда мы проходили мимо, один из них слабым голосом позвал нас.

— Пойдем, — сказал, поколебавшись, Некрич, — помянем...

На круглом шатком столике стояли стаканы, картонные тарелки с холодными остатками закуски, присохшим кетчупом и полупустая бутылка водки, по всей видимости, не первая, потому что один из собутыльников совсем уже не вязал лыка. У него были всклокоченные волосы, растрепанная бороденка, дряблые щеки и выпученные белогорячечные глаза человека, видящего в окружающих персонажей своего бреда. Он ничего не говорил, а когда пытался сказать, из этого ничего не получалось. Иногда он мычал себе под нос обрывки каких–то мелодий, изо всех сил держась обеими руками за столик, чтобы не упасть, точно этот покосившийся фанерный кружок под низкими звездами с поллитровкой в центре был спасательным кругом, остающимся на плаву посреди погружающегося во мрак и кровь мира. Второй был немного трезвее, в слепо бликующих круглых очках, с мокрыми усами и бородой в крошках.

— Вы там были? — проникновенно спросил он нас. — Что там?

Прежде чем ответить , Некрич налил себе стакан водки, выпил одним махом, шумно выдохнул и только после этого, ни на кого не глядя, сказал:

— Друга у меня застрелили. Некрича. Андрюху. Братишку моего названого. Нет его больше в живых.

Некрич замолчал, словно не в силах больше говорить, подавленный сказанным.

— Как же это? — болезненно морщась, спросил очкастый. — За что же?

— Наповал убили. Тремя выстрелами в голову. Сюда, сюда и сюда. — С остановившимися глазами Некрич неуверенно нашел пальцем три места у себя на голове — над левой бровью, на лбу и на виске. — У меня на руках умер. Вот на этих руках. — Он поднял руки перед собой и глядел на них в точности так, как Ирина, когда говорила мне, что он снится ей убитым.

— А за что... Было за что. Я–то знаю, он мне многое рассказывал... Боялись они его, специально в него метили... Он у этого правительства как соринка в

глазу сидел. Потому что много знал про них, про дела их закулисные. Про оборотную сторону власти, а точнее, про настоящую власть, секретную, не ту, что у всех на виду, а ту, что скрыта! Кое–что он мне объяснил напоследок...

Некрич, подавшись вперед, облокотился о столик, так что он перекосился в его сторону и поллитровка чуть не упала. От страха, что это случится, и без того выпученные глаза того из собутыльников, который не мог уже говорить, стали еще больше, едва не вылезая из орбит, а рот мучительно задвигался . В последний момент я успел подхватить бутылку.

— Это была провокация ! — сказал Некрич, прищурившись. — Все, что сейчас происходит, было запланировано заранее!

— Но ведь они же первыми начали, те, что в Белом доме, — неуверенно возразил очкастый.

— Их заставили начать! У Ельцина не оставалось другого выхода. Госсекретарь США Уоррен Кристофер предупредил его о недопустимости применения силы! (“Уоррен Кристофер ” Некрич произнес с таким значением, точно это был его близкий родственник.) А добровольно Белый дом никогда бы не сдался . Чтобы развязать себе руки, правительству нужно было заставить их перейти в атаку! Теперь их ничто уже не спасет, их песенка спета. Руцкого дезинформировали, будто вся армия на его стороне, милиция специально отступила перед демонстрантами, военные грузовики и автобусы были умышленно брошены с ключами, чтобы сторонникам Белого дома было на чем добраться до Останкина. Все было продумано до мельчайших деталей!

Пучеглазый, глядя исподлобья, тяжело замотал головой из стороны в сторону, как будто не соглашаясь, но не имея сил возразить.

— По–моему, ты придаешь событиям гораздо больше смысла, чем в них есть на самом деле, — сказал я ,— и хочешь увидеть порядок и замысел там, где нет ничего, кроме крови и хаоса.

— Замысел есть во всем, только немногие догадываются о нем до тех пор, пока он не пронзает жизнь, как молния !

— Но ведь ты же сам говорил, что революция, что музыка прорвалась!

— Все дело в том, кто эту музыку заказывает. Неужели ты думаешь, что все это, — Некрич кивнул в сторону зарева над крышами, — возникло из случайного стечения обстоятельств? Нет, как говорил мой убитый ельцинистами друг, да примет Господь его душу. — Некрич глубоко вздохнул. — Случайность существует только для непосвященных!

В этот момент в конце улицы раздался глухой рокот, и в нее как зримое воплощение порядка въехал бронетранспортер с закрытыми люками. Быстро приближаясь, он осветил нас слепящими фарами. Пучеглазому фары били в лицо, и он так страшно морщился, словно резкий свет причинял ему физическую боль. Я почувствовал себя, как в недавно приснившемся сне, где выходил из моря на залитый солнцем пляж и вдруг обнаруживал, что плавки остались в воде и прикрыться мне нечем. Некрич, стоявший к бэтээру спиной, превратился в вырезанный в стене света черный силуэт с сияющим ореолом волос и прозрачными пунцовыми ушами. По мере того как слепая машина с грохотом приближалась, тень его, отброшенная на кирпичную стену дома, к которому примыкал ларек, стремительно увеличиваясь, косо вырастала над нами.

— Наверное, в городе уже объявлено военное положение. — Сверкая линзами, очкастый приблизился ко мне так, точно пытался за меня спрятаться .— А у нас нет никаких документов. Если станут проверять, нам каюк. Но ты, Модя, не бойся ,— тонким, высоким голосом сказал он пучеглазому. — Я тебя , Модя, не брошу, что бы ни случилось!

Машина была уже рядом, от рокота ее мотора наш жалкий столик вибрировал под руками, мелкая дрожь била стаканы и бутылку. Залитое неистовым светом, обнажилось убожество съеденной закуски, тоненькие куриные косточки, засохшие хлебные корки, сосисочная кожура. Бронетранспортер остановился рядом с нами.

— Вот и все, — сказал очкастый.

Модя вдруг неожиданно проворным и отчаянным движением схватил со стола поллитровку, хотя водки в ней оставалось совсем на донышке, и засунул к себе в карман.

Люк бэтээра открылся, из него вылез парень в шлеме, подошел к ларьку и купил сразу две бутылки “Столичной ” , внимательно осмотрев этикетку и пробки, чтобы убедиться, что водка не поддельная . “Смотри, — предупредил он продавца, — если халтуру продал, прощайся с жизнью. Не поленюсь вернуться, чтоб тебя к стенке поставить по закону военного времени! ” Потом он спросил у нас, как выбраться к Останкину, сказав, что “ совсем в этой проклятой Москве заблудился” . Я стал объяснять, припоминая маршрут, которым шли с Некричем, он выслушал, поблагодарил и вернулся в свою машину. Бронетранспортер тронулся снова, свет отхлынул, и мы опять оказались в темноте, едва различая друг друга.

— Холуи тирана! — бросил Некрич вслед удаляющимся огням.

— Раз пронесло, надо скорее еще одну взять! — радостно предложил очкастый, вытирая пальцами мокрые усы. Модя закивал одобрительно.

Когда разлили по стаканам новую бутылку, Некрич поднял свой, чтобы помянуть убитого друга.

— Эх, знали б вы, каким он парнем был! Но в том–то и дело, что никто его до конца не знал. Даже я, его лучший друг, даже жена его, тварь паскудная, подло ему изменившая ! Андрей Некрич был одиноким человеком, одним из самых одиноких людей, каких я встречал. В своей короткой жизни он столкнулся с предательством самых близких людей, с низостью и расчетливым обманом! Он перестал верить людям, замкнулся в себе, и его тайна умерла вместе с ним! Он ушел от нас неразгаданным. Может быть, только я, его ближайший друг... — На этих словах Некрич запнулся, сделал паузу, как будто у него не было сил продолжать. — Только я и еще один–два человека догадывались, сколько было скрыто в нем нежности и невостребованного тепла!

Модя смотрел на Некрича полными слез глазами, кажется, даже забыв про налитый стакан в руке, растроганный так, точно произносимые слова относились к нему. Возможно, он и в самом деле принимал их на свой счет.

— Так много было в нем доброты, легкости и незлопамятности, что, умирая, он простил всех преследовавших его и предавших. И убийц своих простил,

и жену–изменницу. Когда он на руках у меня умирал, последние слова его были: “ Передай ей, что я ее прощаю! ” — Некрич произнес это, обращаясь ко мне. — Так и сказал: “ Передай, что прощаю... ”

Здесь голос его сорвался, и от волнения он едва не расплескал водку.

— И еще я хочу сказать... Мой друг знал, что его убьют! Смерть не застала его врасплох: он ждал ее и готовился к ней. Я думаю, он был готов к ней еще до того, как понял, что на него идет охота. Если даже к самым близким ему людям у Некрича порой проскальзывала отстраненность и чувствовалось отношение на “ вы ” , то это потому, что с собственной смертью он всегда был на “ ты ”.

Некрич сделал еще одну паузу, чтобы собраться с духом и закончить на мужественной ноте:

— Прощай, Андрюха! Ты покинул нас рано, не достигнув возраста Пушкина, лишь немного пережив Лермонтова! Твои таланты остались нераскрытыми. Ты был богато одарен природой и мог бы стать... — Он приостановился, прикидывая размер притязаний, но поминальное вдохновение подстегивало его, не давая долго раздумывать. — Ты мог бы стать вторым Леонардо, Черчиллем или Достоевским! Тебе было многое дано, но... не судьба! Да будет земля тебе пухом!

Некрич выпил залпом, всхлипнул и стер рукавом сорвавшуюся слезу. Модя, давно уже хлюпавший носом, обнял его, и слезы потекли по его дряблым щекам в три ручья . Вместе со слезами у него прорезался голос, и сквозь бормотание стали различимы отдельные слова:




— Зачем... за что... моложе Пушкина... совсем мальчик! За что убили?! Для чего это все?..

— Не плачь, Модя ,— принялся утешать его очкастый, — ну не плачь... Это же история, что здесь поделаешь... Ну! — Он толкнул его ладошкой в плечо и стал тонким голосом напевать, однобоко пританцовывая :

— Расходилась, разгулялась удаль молодецкая ,

Разгулялась, поднималась сила пододонная ,

Ой ты, сила, силушка,

Ой ты, сила бедовая !

Ой ты, сила, силушка,

Ой ты, сила грозная !..

Ну, Модя, не расстраивайся ...

Однако Модя отталкивал руку очкастого, продолжая сильно расстраиваться, всхлипывать и бормотать, выпучивая глаза и мотая из стороны в сторону тяжелой головой так, точно в ней перекатывались с края на край, не находя выхода, чудовищные хоры “Годунова ”:

— Не надо... зачем... ничего не надо... сколько их, убитых?!

Обнимая Некрича, он вытирал слезы расстегнутым воротом его рубашки и раз чуть было в избытке скорбных чувств не высморкался в него, но не утративший бдительности Некрич угадал его намерение и успел в последний момент отстраниться . Я попытался взять у Моди стакан, который он уже не мог допить, только расплескивал из него водку, но он свободной рукой схватил меня за запястье и притянул к лицу мою ладонь.

— У тебя руки... в крови!

Он поглядел на меня прищурившись, как смотрят вдаль, словно хотел разглядеть сквозь мое лицо что–то за ним.

— Говори, кого убил?

— Никого...

— Врешь, убил! Убил, убил, убил! — Он уронил голову на руки и загоревал еще пуще: — К чему эта кровь?.. Повсюду кровь... А я... что я могу?

— Можешь, Модя, можешь! — отбросив волосы со лба, с новой силой кинулся утешать очкастый. — Ты напишешь музыку, которая все искупит и все оправдает! Это будет музыка двадцать первого века! Новая великая музыка может возникнуть только на крови, только в такую ночь, как эта! Ты же гений, Модя, что тебе стоит! — И, обернувшись к нам с Некричем, заверил на случай возможных сомнений: — Модя — гений. Мы все так, а он — настоящий... Он напишет музыку, какой еще не бывало! Да, Модя ? Правильно я говорю? Ты сочинишь реквием погибшим! И все узнают, все поймут и навсегда запомнят! Мы им еще покажем русскую школу! — Очкастый погрозил неизвестно кому кулаком в темноту.

Модя поднял тускло блестящее от размазанных по щекам слез лицо:

— Реквием? Да–да... искупит и оправдает... и все запомнят... Я напишу реквием двадцать первого века... они запомнят...

Он налил себе еще, но смог выпить только несколько глотков и уронил стакан. Упав на мягкую землю, стакан не разбился . Никто не нагнулся за ним, и он остался лежать под столом, пустой и темно–прозрачный...

Сжав зубы и вцепившись белыми пальцами в столик, Модя накренился назад. Он замер в неустойчивом положении, в котором, казалось, было бы достаточно легкого порыва ветра, чтобы свалить его, но он не падал, окоченев в невменяемом равновесии. Прищуренными глазами смотрел поверх наших голов сквозь легкую и подвижную октябрьскую тьму на самый последний в длинном ряду фонарей... Неподалеку раздались автоматная очередь и несколько одиночных выстрелов в ответ.

— Никто ничего не запомнит, — сказал Некрич. И повторил: — Никто ничего. Уже через пару лет все позабудут. Опубликуют списки погибших и забудут. Лишь бы списки напечатали! Те сотня–полторы человек, которых положили и еще положат, — для этой страны ничто! Но даже если их в десять раз больше будет — все одно: никто — ничего.

Модя отпустил столик и неуверенными шагами пошел за угол ларька, где росли высокие кусты. Там он, держась за ларек, согнулся пополам, и до нас донеслось его судорожное рычание. Белый фонарь высвечивал сгустки, вываливающиеся у него изо рта. Длинные потеки свисали с его губ, тянулись и не хотели обрываться .

— Через год–другой, — продолжал Некрич, проводив Модю безразличным взглядом, — никого уже не будет интересовать, была провокация или нет. Все будут увлечены чем–нибудь иным, разоблачений всегда хватает. Довлеет дневи злоба его. Так что и мы можем обо всем этом забыть, в наших же интересах. Нужно освобождать память от бесполезного балласта. Это был сон, длинный страшный сон, он продлится еще несколько дней, а потом кончится . После таких затяжных кошмаров обычно целый день ходишь сам не свой. Но к вечеру, как правило, уже забываешь, что, собственно, снилось...

Я нашел на столе что–то острое — кажется, это была пластмассовая вилка — и ткнул на ощупь в мякоть своей ладони.

— У него были глубокие глазные впадины на худом лице, и, когда он закрыл глаза, вместо них остались две ямы, два темных провала, как будто глаз у него вообще не было, — рассказывал я Ирине про старика, искавшего в Останкине свои очки под пулями. — А на подростке убитом была каска надета, которая велика ему была, он ее поправлял то и дело. Когда он упал, она свалилась и в сторону откатилась... Мне это так в память врезалось, что вряд ли когда–нибудь забуду...

Я был весь еще там, на площади у телецентра, и моя комната, вещи в ней выглядели непривычными, какими–то уменьшившимися, почти игрушечными. Особенно странной была белизна чистого постельного белья . Но, создавая своей нерасторжимой принадлежностью друг другу круговую поруку обыденности, вещи в моих четырех стенах как бы стремились доказать правоту слов Некрича, что все случившееся в Останкине было лишь длинным страшным сном. Вещи были на его стороне. И только Ирина... Обняв колено, она сидела рядом со мной и смотрела телевизор. Ее волосы пахли яблочным шампунем. Ирина была намертво связана для меня с мыслью о Гурии, о Некриче, о Коле и Толе, а тех уже не существовало без Останкина. Закрыв глаза, я приблизил лицо к ее волосам, втягивая в себя длинную ленту щекочущего запаха, наполнявшего меня постепенно ощущением чистоты и сказочной легкости, от которой тем более таяло сердце, что плечи еще ныли от тяжести раненого, которого мы несли с площади в подземный переход. Казалось, стоит вдохнуть еще глубже, до крайнего предела внутренней пустоты, а потом еще совсем немного, и я исчерпаю запах, его длинная лента наконец оборвется и я перейду тогда в совсем уже невесомое, тающее и неописуемое состояние.

На экране телевизора продолжался в сиэнэновской трансляции все тот же сон, но теперь он был уже не страшным, а только скучным. Там подолгу ничего не менялось, группы каких–то маленьких людей перебегали, пригнувшись, от постоянно находящегося в кадре Белого дома, иногда трещали выстрелы. Поскольку все это совершалось на телеэкране, казалось, что это происходит где–то далеко и не имеет к нам никакого отношения .
За несколько шагов до границы кадра один из бежавших упал на асфальт и застыл. Разгоняя сиреной многочисленных зрителей, в его направлении поехала “ скорая”, но даже с того расстояния, на котором находилась камера, видно было, что она, вероятнее всего, зря торопится: крохотный человечек лежал абсолютно неподвижно.

— Вот и все, — сказала Ирина. — Был — и нет. Легкая смерть, сказали бы тетки в сауне, можно позавидовать.

Она встала, подошла к окну, и просеянный сквозь желтую листву свет лег на ее лицо.

— Я раньше боялась, думала о ней, — произнесла она, — а после смерти Некрича поняла, что тут и думать не о чем: самая простая вещь на свете. Был — и не стало, как будто не было его. Проще смерти и быть ничего не может.

— Некрич–то как раз жив, — сказал я совсем тихо, а может быть, даже

не сказал, а только подумал, — живее всех живых! — А в моей расслабленности мне показалось, будто сказал, во всяком случае, Ирина не расслышала, даже не обернулась ко мне, и я решил, что тем лучше, значит, рано еще ей знать об этом.

Она стояла, прижавшись щекой к стеклу, так что угол рта слегка оттянулся книзу. Ирина касалась стекла с неотчетливой нежностью, избегающей направленности на кого–либо, — ведь я был рядом, она могла бы положить лицо хотя бы мне на плечо, — с нежностью, замыкающейся на самой себе. Сияние заоконной листвы золотило ее глаза и таяло в них, погружаясь на дно. От ее дыхания несколько сантиметров стекла перед лицом затуманились. Возникла одна из тех не таких уж редких пауз, когда Ирина выключалась из окружающего, теряла к нему интерес. Мне казалось тогда, что все мы — близкие ей и претендующие на нее мужчины с нашими деньгами, знаниями, борьбой за власть и прочими мужскими играми, в которых она в другое время охотно участвовала, — в такие минуты только мешаем ей. В этих паузах, пусть недолгих и скрыто тревожных, она достигала наконец независимости и ни в ком из нас не нуждалась. Но именно к такой Ирине, не нуждающейся во мне и ничьей, меня больше всего тянуло. Прежде чем подойти и обнять ее, я выключил телевизор."


Единственный вопрос, а где пейсатель увидел подземный переход рядом с телецентром?
Там он есть, но между зданиями, без выхода на шоссе.
Subscribe

  • (no subject)

    Если кто-то слышит меня, кроме бога, Если кому-то интересна моя дорога, Если есть у меня друзья, ну не те, что Выпить готовы на моей могиле готовой,…

  • (no subject)

    Между прозой и стихами нет наверно Принципиальной разницы, просто проза Это как писать ногами: трудно, сложно, И очень болит задница

  • Сведение воедино

    Мой день в мае 1980-го года Хочется написать рассказ про один день из той весны. В течение которого я последовательно общался и с…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments